лихо, которого сторонятся серебряные, может статься, только того и ждет. Что тогда будет? А вот этого узнавать Фокс не хотел вообще.

Его друзья – храбрые снеррги – не страшились войны. Смеялись, шутили… им было нипочем все – даже вчерашним мальчишкам. Фокс тоже не боялся боя или даже боев – надо будет, защитит и Скарбор, и друзей, и чужой – а ставший ровно свой – дом. Только вот когда не знаешь – а не клюнет ли в открытый бок, как занесешь руку с мечом на соседа, какое иное зло – так, может, и не заность эту самую руку? Не открывать бока?

Фокс забыл начисто, что говорил про это учитель Силас – а он говорил, да, называл это «чутьем аргшетрона». Так вот, даже забыв, Йэстен-Фокс был уверен: нужно убедить конунга выждать. Хотя бы для того, чтоб получше узнать, отчего все так… странно складывается.

Тут-то и пригодилась гривна с рубинами, которую он подарил конунгу за то, что тот выслушал, как равного. Дар, который и Онгшальду в пору поднести бы – да только где он, хитрец? Долину Рун нынче ты вряд ли снова найдешь – говорила Айенга, и Фокс потому не стремился ее искать. Верил волчице. Верил, что делает все правильно. Верил, что сможет заставить снерргов выслушать гномов. Пусть те и станут сказывать по дюжине раз одно и то же.

Как вот сейчас, стоя перед людьми горскун, на большом тинге – альтинге, Высоком Тинге, как назвал его Айсвар – гномы вели свой рассказ, дюжину первый раз повторенный, но вели его все же иначе. Он не поменялся в том, о чем они говорили, но сделался глаже и стройнее. Нового те ничего не добавили – но больше друг друга не перебивали. Говорил все больше Кетильхёсс – красивее и складнее умел рассказывать Нев, но у Кетильхёсса был густой, могучий бас, и такого поди не выслушай. Не враз перебьешь, даже если захочешь: горн бронзовый, а не голос.

– А пошли мы от Волчьего Хребта в северный предел вот зачем – выследить захотели, куда угнали наших, – наверное, Кет и ограничился бы этим обтекаемым «наших», но Фокс, говоривший с горным людом и прежде, подтолкнул того под локоть – договаривай. И гном, тяжело вздохнув, закончил: – наших юнцов. Подростков, детей. Куда, зачем, есть они их, что ли, собирались – не знаю. Никто не знает, да и мы не узнали. Не выследили: на нас самих выслали следильщиков.

– Пятеро вышли. Нас было – восемь. Осталось, видите, трое, – добавляет Оврид.

– Как они-то хоть выглядят, каковы из себя? – люди задают одни и те же вопросы, из разу в раз. Что старый, мудрый Урм, что простак Рагге, что даже великий конунг Грамбольд.

– Как? Да если б разобрать! Укутаны с макушки и до пят – одежда из шерсти, плотная, темно-серая и бурая, да под плащами – и кожа, и тонкая замша, и плотное сукно, а покрой не наш… да и не ваш. Статью – вот на алуф похожи, только алуф – они как вот этот ваш парень-приемыш, Фокс. Кожа белая, стало быть, а голова – черная. А у этих – чтоб мне с места не сойти, раздери Фьорберг мою бороду! – все наоборот.

– То есть – наоборот? – недоуменно спрашивает Хельги. Не он один озадачен, впрочем.

– Мы сначала думали – красят-то лица. Чтоб видно не было, когда тайно крадешься, ясное дело – золой натер, или соком травяным. Наши разведчики тоже так делают, когда наверх ходят – еще полосками можно разрисовать лицо, тогда совсем в тени неприметен сделаешься. Но тут мы их хорошенько рассмотрели – ничего те не красят, такие и есть. На драугов похожи, – пояснил Нев.

– Как это – на драугов? – выкрикивают из толпы.

– Обыкновенно. Когда злой воли заложник, мертвец, в болотине лежалый, встает – у того волосы цвет теряют прежний, а кожа чернеет, как торф. Эти такие же. Кожа темна, волосы – выцвели.

– Только они не рыжие, как болотные неупокойники. Белесые, бесцветные волосы у них – вон как корни под землею. Ростки на корнях-клубнях, покуда на свет не вылезут – такие же. Не знаем мы, кто они. Нечисть поди, стуканцы, отец их метельное чрево, – Нев рисует у себя на лбу знак-оберег пальцем, то и дело натыкаясь на повязку – светлый чистый лен, в травах лечебных смоченный… гном везунчик, глаз удалось сохранить. Если повезет, так и видеть им будет – Фокс втайне гордился тому, что сумел научиться таким сложным вещам за свой недолги срок… Халла-лекарка и та удивлялась.

– С нечисти кровь-то не бежит, – возражает Оврид.

– С этих бежала, – Нев возражает, и гномы принимаются спорить: снова. В который раз.

Горные жители так и не договорились – кровь то или скверна в ранах их врагов была – черная, вязкая. Фокс не знает, верить ли: как это, кровь – и черная? Если спросят люди, что думает он – тоже не ответит.

Тинг гудел. Люди были взбудоражены и удивлены. И злы, и недовольны, и… не понимали. Не понимали, чем грозит новость эта. Не понимали, как теперь на гномов смотреть им – как на врагов или же возможных союзников? Что делать дальше, не понимали тоже: надеяться ли, что неведомы «стуканцы», или кто они там, останутся в горах, или же готовиться к бою? Или – раз те нечистые твари – звать всех тех, о ком судачили недобро – чародеев, колдунов… кому в глухую ночь черной смерти луны дорога за реку, за лес, под скальный обрыв? И если просить – то о чем? Город уподобился вздыбленному волчьему загривку – вот-вот искры проскочат, как в звериной шерсти. Спроси каждого отдельно – чему зол? Скажет, что на гномов. А что тебе эти-то самые гном сделали – а не ответит, замнется, стушуется. Зато толпой все знали, что – Фокс недооценил глубину и долготу немирья меж северными соседями.

А все же каким-то дивом, но удалось удержать этот волчий загривок в отчаянной хватке – как лисий щенок хватает противника и держит, не разжимая челюстей, и берет настойчивостью, терпением, настырной упертостью своей.

Фокс сделал то, чего обычно никогда не делают – рассказал о своем походе так, как говорил сначала Айсвару и потом – конунгу. Про драконьи незримые стены, про пропадающий молодняк, про чужие песни, что приходят во снах – и сравнил с рассказами гномов. И подытожил все одним вопросом – а кто, думаете, щипал наши дальние поселения, а, народ горскун? Скажите, снеррги, подумав хорошо сперва – а не тот ли лиходей же, что и гномьи поселения, и драконьи ворошил? Так ли уж и гномы виноваты – если заняты те были новым лихом больше, чем добычей?

Люди не спешили отвечать. Больше всего Фокс слышал вот что – годи и конунг разберутся. Решай, конунг, мы не знаем. Гномы – враги извечные. Но ведь проморгать нового недруга – еще хуже.

И тогда Оврид проговорился – не только нечисть донимает. Те, кто колдовством занимался, говорит, иные-то умом повредились. Запретные силы рунного письма искали – и…

– И винят в том наши шаманы – ваших. Колдунов, что вороньи лап на посохи вещают, в глухую ночь черной смерти луны за дальнюю реку ходят, пьют рунный мед из рук Онгшальда, и ох ревниво стерегут рунные тайны, никому не дозволяют коснуться их. Кто-то из гномьих чародеев на те тайны посягнул, и потому горскунские колдуны наших магов и шаманов извести захотели.

Фокс едва не взвыл, услышав – что ж ты молчал, Оврид?! Фоксу почудилось, что в тлеющий костер вражды гном щедро закинул сухих смолистых щепок. Сейчас горскунцы вскинутся, и поди их уговори снова…

Только, как ни странно, после этого заявления-то народ недоверчиво захмыкал, и как-то прилегла шерсть на загривке волка-города. Фокс не понял, почему так – сильно позже он сообразит. И не сам.

Но сейчас, сейчас-то важно было – развели плечи, убрали руки от поясов, где у каждого взрослого мужа висит длинный и острый нож-сакс… засмеялись даже. Обидно – для гномов. Те терпели – делать нечего. Стой, скрипи зубами да молчи – здесь чужая земля. И всадник-алуф тоже называет себя снерргом, стоит с ними рядом, и совсем недавно на лбу его алел свежий знак воина – он не по рождению снеррг, но по праву названного родства… а значит, тоже